Долгие годы хранили Аникей и Клавдия от всех свой секрет

Хорошо идти с поля. Я — практикант из Тимирязевки. Это знают все, и все ко мне присматриваются: какой из меня растет агроном...

Бабы, не сговариваясь, сворачивают к дому, где стоит старик. Он заметно взволнован, непокрытая голова усердно клонится к маленькой, похожей на детскую, гармошке. Голос у старика слаб и хрипловат, с одышкой. Сам он костляв.

Играл старик плохо, на двух-трех ладах. Странны были и его частушки, которые он, видимо, тут же, «на ходу» сочинял. Но что-то мешало людям уйти, и они стояли, томясь в непонятном смущении.

Немного успокоившись, Аникей тронул себя за карман. Сунулся в другой, за пазуху.

— Так и есть, забыл. Ах, будь оно неладно! Приготовил и забыл. На подоконнике, видать, оставил. Надо же! — Он огорченно выругался.— Кисет дома забыл.

— Курите,— поспешил я.

Аникей без интереса посмотрел на мои сигаретки, Все же взял одну. Повертел ее в руках, словно диковинку, достал спички.

— Чей будешь-то? — спросил, прикуривая.

— Я из города.

— А! То-то, гляжу, вроде не наш. На практике, что ли? Студент?

— На практике.

Он сделал несколько слабых затяжек:

— Один?

— Что?

— На практике-то?

Из наших один.

— А то прошлый год двое были, парень да девка. Лето попрактиковались, а осенью в загс.

— Значит, городской? — спросил старик.

— У меня вот тоже... дочь в городе, внуки. Зовут, приезжай — и сегодня письмо в аккурат получил.— Он потрогал у себя за пазухой.— А я не хочу. Никуда не поеду. Тут родился, тут износился, тут и помру, как смерть придет.

Жить мне в колхозе оставалось два дня. Подошло время прощаться с полями, с речкой и со стариком Аникеем. Накануне я смотался на попутке в райцентр, купил там десять тугих восьмушек первосортной махры и с этим подарком отправился на закате к амбарам. Аникей был уже там, встал мне навстречу:

— Гляди-ка. Вот спасибо! Теперь мне на цельный месяц хватит. Ай молодец! Ну, спасибо.

Вечер опять был тих, парило, как в бане. Мы сидели вдвоем на лавочке.

— Значит, отпрактиковался? — надорвав пачку и прямо из нее насыпая в бумажку, спросил Аникей.

— Ну, приезжай на тот год, не знаю только, доживу ли...

— Что вы!

— Нет, милок, года мои такие, что и об этом уже приходится думать. Да и сердце, бывает, закатывается. Но ты приезжай.

На площади показалась фигурка. Она быстро и как-то бочком-бочком перемещалась к амбарам. Временами останавливалась, к чему-то прислушивалась.

— Кто идет? — строго спросил старик.

Фигурка замерла в отдалении.

— Кто? — еще раз спросил старик.— Ты, что ли, Катерина?

Фигурка сдвинулась с места, сделала несколько шагов и опять застыла.

— Иди, не бойся, тут свои,— сказал Аникей и сел.

Подошла старушка в длинной, оплетающей ноги юбке. Молча опустила на скамью узелок — в нем звякнула посуда — и сама села рядом со стариком.

— Кто это тут с тобой?

— Так, парень один. Ты что?

— Да вот пришла... Мой-то слег опять.

— Ну да! Живот?

— Живот.

Они помолчали. Старик посмотрел на меня и сдвинулся на край скамьи, словно стараясь заслонить собой старушку. Ты ему семя алляного отвари,— посоветовал не очень уверенно.— Помогает.

— Отваривала уже. Не знаю, что ему теперь и поможет. Ужинал?

— А как же!

— А то, думаю, сидит... Принесла вот.— Старушка придвинула узелок.

Опять помолчали.

— Сын-то что? — спросил старик.

— Да вот уехал. Прямо с правления в машину и — в город. Защита ж завтра у него. Так он прямо с конторы... Забыл и про свой день рождения. Ты-то помнишь?

— Еще бы! Тридцатый пошел.

— Тридцать уже.

— Ну да,— Старик покосился на меня, кашлянул.

— Принесла вот,— тихо проговорила старушка.— Готовились же. А как сам уехал... Да и старик захворал...

— Ладно.— Аникей взял узелок, подержал его на весу и опять опустил на скамейку.— Спасибо.

— Так я пойду,— сказала старушка.— Не хочу, чтоб и думал. Ты посуду-то спрячь, как опростается. Сунь под крылечко, я завтра заберу.

— Ну да! Чтоб собаки облизали?

— А ты кирпичиком заложи. Как тот раз. Пошла я.— Она встала, посмотрела на меня и, повернувшись, зашаркала подошвами по сухой, вытоптанной земле и скоро исчезла, слилась с темнотой.

Все сильней дуло из-под амбара. Вдалеке, за старой силосной башней, уже погромыхивало, дождь приближался. Тревожно брехали по деревне собаки.

— Вот так, милок,— раздумчиво тряхнул головой Аникей.— Тридцать лет.

Он развязал узелок:

— Держи-ка.

В руках у меня оказалась запечатанная четвертинка.

— Что тут еще? Ага, стакан. Дай-ка.— Старик взял у меня посудину, ловко сколупнул ногтем пробку.— Держи стакан.

— Я не пью.

— Как так?.. Ну, хоть глоток.

Он нацедил мне на донышко.

— Только не раздумывай, сразу.

Я выпил, закашлялся.

— О! — засмеялся старик.— Худой из тебя агроном выйдет.

— Держи,— передергивая плечами, засипел у меня над ухом и подал куриную ножку.— Закусывай. Хлеб бери.

— За председателя нашего выпили. Видал ты его?

— Видел.

— Как он тебе?

— Н-ничего, по-моему,— боясь обидеть старика, заметил я осторожно.

— «Ничего»...— передразнил он.— Орел!

— Таких, как Кирилл, поискать! Пять лет он у нас, а смотри, как колхоз поднял!

— Ученым вот решил стать! Защищает эту... никак не могу ее выговорить, окаянную...

— Диссертацию?

— Во-во! — закивал старик так, будто сам собирался защищать ее.— А ты говоришь...

— Сын он мне.

— Кто?

— Кирилл.

Я что-то плохо начал соображать.

— Д-да?.. Я этого не знал.

— Этого он и сам не знает,— снизил голос старик.— И никто, кроме нас двоих.— Он кивнул в темноту, где скрылась старушка.— Тебе первому говорю. Дочь у меня да сын. Вот так... Его сегодня день.

«Вот это новость! Вот это выдал старик...»

Аникей завязал в узелок пустую посуду:

— Там, за спиной у тебя, дырка в крыльце. Сунь туда. Кирпичи вынь, потом заложишь.

Я надежно спрятал посуду в тайнике.

— Значит, уезжаешь? — достав кисет и стряхивая с бороды и усов крошки, спросил старик.— Ну, не забывай нас. Мы тут родились, тут и помрем. Сколько тебе еще учиться-то осталось?

— Два года.

— Много. Я, пожалуй, и не доживу. А Кирилл, он встретит. Ты приезжай. Обязательно, как закончишь!

Мне надо было уходить. Он протянул мне широкую и темную ладонь:

— Иди. Авось свидимся.

Упали первые капли дождя. Вдалеке громыхнуло. Я побежал, на середине площади остановился, оглянулся назад. Но старика уже не было видно.

Долгие годы хранили Аникей и Клавдия от всех свой секрет