Хотел Павел свою мать из деревни к себе привезти, но услышав ответ жены, растерялся

Жизнь у Павла, кажется, сложилась во всем: удачная женитьба, дети отличные, интересная работа, трехкомнатная квартира почти в центре города. Жену свою, полногрудую красавицу со все еще по-детски милым лицом, он любил до сих пор, после пятнадцати совместно прожитых лет. Она была не только красивой женщиной и замечательным кулинаром, но еще умудрялась воспитывать детей так, что они не причиняли отцу ни малейших хлопот, не считая, конечно, материальных. Дома его ждала жена с вкусным ужином, веселые здоровые дети, любимый футбол по телевизору.

Павел любил свой дом. Любил уют всегда прибранных комнат, неторопливое чаепитие всей семьей в зимние вечера.

Летом они решили провести отпуск в селе у матери Павла. У нее они не отдыхали уже много лет, с тех пор как дети подросли и стали ездить в пионерские лагеря. Вот и на этот раз отправили детей, накупили гостинцев и — к матери. Добирались с неудобствами, на попутных машинах. В кабине самосвала жену так растрясло, что у нее началась мигрень, и она тихонько стонала, с укором почему-то поглядывая на шофера.

Когда наконец приехали в село, вид у нее был совсем жалкий, она никак не реагировала на материнские слезы радости и поцелуи, Даже ужинать отказалась, сразу легла в хате, попросив не трогать ее до утра. А Павел еще долго, до ночи, разговаривал с матерью, слушал о ее старческих хлопотах: шофер из соседнего села обещал привезти дрова, да не привез, у телки засорился глаз, слезами изошла, бедняжка. Но больше говорил сам Павел, спешил выговориться, перебивая мать, возвращаясь к своему, ибо кому же и расскажешь о жизненных успехах, чтоб не позавидовали или не съязвили? Радуясь за сына, мать кончиком платка вытирала слезы, стараясь делать это незаметно.



На следующее утро все пошло обычным отпускным порядком. Павел с женой ходил к речке, где он лихо нырял с крутого берега, совсем как в детстве.

Потом долго обедали: мать по такому случаю приготовила курицу, наварила его любимых вареников с картошкой. После обеда она пошла полоть огород, жена — за нею, хотя от солнца у нее снова побаливала голова. Павел попробовал ее остановить, да где там — она так энергично возражала, даже прикрикнула на него: «Ты что, неловко отлеживаться, когда мать работает»,— что он сразу отступил.

На другой день на речку Павел ходил уже один, жена осталась помогать. Работы по хозяйству было много, так что и в этот день, и на следующий, и несколько дней еще они с женой виделись только за обедом, да и то мельком — глотая горячую похлебку, она, ни к кому не обращаясь, припоминала, что еще сегодня надо сделать. Выходило — тьма-тьмущая! Ему все это время почти никакой работы не доставалось, разве что дрова в сарае уложить да хлев почистить.

Через неделю жена вдруг заспешила домой. Вспомнила, что надо побелить кухню, вымыть окна, а то вот уже год они собираются привести все в порядок, да никак руки не доходят. Хоть это и было неожиданно, ведь они собирались прожить у матери месяц, Павел не обиделся на жену. Может, именно потому они и жили в согласии столько лет, что умели прощать друг другу и неразделенные радости, и неразделенную печаль. Мать нарвала ведро вишен, напекла в дорогу коржиков, будто ехать было бог знает куда. Вместе проводили жену до автобуса на автостраду, кошелки и авоськи Павел поставил на велосипед, держа его за руль, а женщины шли рядом.

Теперь он больше сидел во дворе, всякий раз бросаясь помогать матери, а она все отмахивалась: мол, не мужское это дело. Павел возражал.

Иногда к ним приходили родственники, соседи, тогда они долго, по нескольку часов, не вставали из-за стола.

Павла угнетала какая-то неясная тревога, которая портила отдых у матери. К ней примешивалось, конечно, и то, что жена уехала домой одна, но не это было главным.

Какое-то предчувствие неприятностей вдруг возникло в глубине его сознания.

Отпуск у матери Павел провел не до конца. Хотелось скорей вернуться домой. Мать, в отличие от прошлых лет, не уговаривала его побыть еще, но плакать начала еще вечером, накануне отъезда сына. Плакала и на станции, когда Павел уже садился в автобус, и ему было жаль мать и неловко перед людьми.

— Ну чего ты плачешь, мама, словно по покойнику? — говорил он, целуя ее на прощание.— Я вот скоро премию получу, привезу тебе транзисторный телевизор, чтоб не скучала.

Премию он вскоре получил, но она сразу же ушла на домашние расходы. И приехать скоро не удавалось, после отпуска навалилась куча работы. Его душевное состояние выровнялось.

В середине зимы Павел получил от матери письмо. «Сыночек,— писала она своим неуверенным детским почерком,— приедь, коли можешь, а то что-то грызет мне душу с самого рождества, хвораю я, и порой ночью привидится, что меня уже нет, похоронили, а ты и не знаешь об этом в своем городе. Если можно, возьми внучат, я и не знаю, какие они выросли. А жене скажи, что не задаром едешь, я сальца вам приготовила и яблочек. Приезжай, сынок, я каждый день буду ждать».

Получив это письмо, Павел сразу собрался ехать. Детей с собой не взял, жена не позволила отрывать от учебы.

Мрачные мысли одолевали его: неужто что-то серьезное, хотя ведь ей уже семьдесят? А что, если и впрямь не станет мамы, единственного на земле человека, которая связывает его с детством, а может, и с жизнью вообще? Впервые он ощутил такой сильный, почти физический страх за жизнь другого человека.

Словно в немом кино, ускоренно прокручивались перед Павлом картины его и ее жизни. Вот он в школе в соседнем селе, вот армия, институт, семья — и все это без нее, но с неуловимым ее присутствием. Мать, словно ангел на картинах старинных мастеров, витала где-то незримо над его жизнью, а вот понял он это только сейчас, перед возможной утратой. Нет, еще раньше, иначе что означали эти его предчувствия летом, как не тревогу за старую мать, которую всякий раз оставляешь одну, уезжая далеко и надолго. И разве эти ее слезы при расставании — не молчаливый крик о помощи, о том, что она уже не может, не хочет, боится оставаться одна! «Нет, хватит,— решил Павел,— заберу ее к себе раз и навсегда!»

Он и раньше заводил с матерью разговор о переезде к нему, но как-то вяло, неуверенно, наперед зная, что она откажется, иначе как же без нее куры, поросята, пес Шарик? Нет, теперь уже все, теперь он настоит на своем, любой ценой, хватит с него этих волнений.



Приняв такое решение, Павел немного успокоился. Но когда он попал домой, когда в заметенной снегом по самые окна хате увидел мать, одинокую, маленькую от старости, словно еще больше усохшую с того времени, когда он видел ее в последний раз, сердце его снова зашлось от любви и жалости.

«Нет, не оставлю ее тут ни за что»,— подумал он.

Никакой определенной болезни у нее действительно не было. Загрустила, затосковала она почему-то в эту зиму, оттого и нездоровилось. Сыну страшно обрадовалась, забегала, засуетилась, собирая на стол все, что припасла для него вкусненького, отмахиваясь на все уговоры присесть рядом.

Вечером Павел пошел на почту звонить домой, предупредить жену, что приедет не один. Долго, очень долго не давали город. От резкого звонка он даже подпрыгнул на месте: опрокинув по дороге стул, побежал к телефону. Голос жены был далекий, словно с другого конца света. Когда же Павел наконец докричался, времени на объяснения уже не оставалось, он коротко и как-то невыразительно сообщил, что приедет вместе с матерью.

— Погостить, значит, собирается? — равнодушно переспросила жена.— А надолго ли?

— Да нет, не погостить,— кричал в трубку, сердясь оттого, что приходится напрягаться,— насовсем жить к нам приедет, не может уже она одна, тут, в селе!

Даже на таком расстоянии он ясно увидел, как изменилось лицо жены, еще до того, как она ему ответила:

— А обо мне ты подумал? Мало того что я столько лет нянька и уборщица тебе и твоим детям, ты еще и ее собираешься посадить мне на шею! А ты забыл, что твоей матери ничем не угодишь, что мои борщи для нее всегда кислые, а вареники сырые, что нам и пяти минут не ужиться на одной кухне, я просто не знаю, куда деваться в ее присутствии! Ни за что я...

Павел не дослушал ее, положил трубку и, не попрощавшись с дежурной, вышел на улицу. Ему было даже не обидно, не больно, его одолела та давняя тоска, от которой хотелось бежать куда глаза глядят, подальше от всего, что имеешь.

«Хоть бы обещанный телевизор привезти»,— с тоской думал он по дороге, возвращаясь в материнскую хату.

Хотел Павел свою мать из деревни к себе привезти, но услышав ответ жены, растерялся