Увидел фото девушки своего друга и захотел во что бы то ни стало ее завлечь

Свела нас с Димкой фабрика, верней, работа в ремонтно-механическом отделе.

И вот однажды я, по обыкновению, зашел за Димкой и сидел на табурете, ждал, когда он соберется. И тут со стены глянули на меня большие, прозрачные, светло-серые глаза. Они были как живые, очень красивые, и смотрели с фотографии, вставленной в рамку.

— Димка, — зашептал я, мне даже голос отказал.— Кто это?

—Так,— сказал он.— Одна девушка.

— Кто это? Она не из нашего города, верно?

— Да, москвичка. Верней, живет под Москвой, в пригороде.

— Как ты ее нашел?

— Случайно вышло,— ответил он, хмурясь, глядя издали на фабричную проходную.

— Ну, расскажи.

— Вы с ней дружите?— спросил я, это меня особенно волновало, так и свербило на душе.

— Да, — кивнул он.

— Как ее зовут?

— Марина. Мариной ее зовут.

— Ага... Ну, как вы познакомились-то?

— Случайно,— начал он, обхватив руками угловатое колено.— Однажды, дело было зимой, я ехал в поезде, а она сидела напротив, тоже у окна. Ну, мы разговорились, как это обычно у пассажиров бывает. Я сказал, что еду домой и через час сойду, а она сказала, что едет на свадьбу подруги, а сама из Москвы и ехать ей еще долго, до позднего вечера. Ну, мы поговорили так и замолчали.

И вот уж и Домовицы, а дальше — моя остановка...

— Поезд стоял всего минуту и пошел дальше, а от Домовиц до нас полчаса, ты знаешь. Жалко мне ее терять, а сказать об этом прямо не могу, неловко, хотя что тут такого, правда? Я встаю, а на нее гляжу, пячусь к этой очереди в проходе, потом уж стою в ней, и меня сзади подталкивают, а я упираюсь. Меня взяли и выдавили в тамбур, потом столкнули на перрон.

И тут я встал, как вкопанный, не могу уйти и все. Едва тамбур поосвободился, я кинулся вперед новых пассажиров, к ней. Протягиваю пачку сигарет и карандаш, говорю: «Пожалуйста, адрес ваш напишите». Она глядит на меня снизу вверх, медлит. Я говорю: «Скорей, поезд сейчас тронется». Она взяла и написала на пачке адрес. Я пачку схватил, сжал в кулаке — и назад.

Проталкиваюсь сквозь встречных пассажиров, а они шипят, пихаются. В тамбуре у двери пробкой — толстая проводница. Я выглянул из-за нее, а вокзал наш уж вправо относит. Ума не приложу, как я прорвался, только вылетел — была не была — и в сугроб.

— Вот это да,— сказал я, завистливо вздохнув.— Занятно у тебя получилось... А я остался бы с ней.

— А работа? — спросил он. — А мама? Она меня ждала.

— Такой случай. Да пропадай все пропадом.

— Не,— горячо, точно защищаясь, возразил он.

— Если бы она домой ехала, тогда бы можно. А она в гости ехала, на свадьбу...

— Адрес верный был?

— Верный. Я ей написал в тот же вечер, она скоро ответила, и так и пошло у нас.

— И вы дружите?

— Два года будет.

— И помалкивал...

— Ну, не звонить же об этом на каждом углу.

— Вы встречались после?

— Чуть-чуть не встретились. Ведь она сюда приезжала. Такое дело.

— Марина сюда приезжала, и вы не встретились. Почему? Ты уезжал?

— В том-то и дело, что нет, дома был. Понимаешь она не написала мне, что приедет. Решила нежданно нагрянуть, чтобы радостней была встреча. В сентябре взяла отпуск, села в поезд и поехала. Ночь провела в пути, а утром была уже здесь. И ведь подгадала в понедельник, знала, что у меня выходной в этот день. Подошла она к нашему дому, остановилась в подъезде, может, переволновалась и хотела успокоиться. Тут, на мое и ее горе, вышла Тонька Ковалова со второго этажа.

Мы с ней сверстники, наши матери одно время очень дружили, и она, Тонька, мои фотографии с детских лет собирает, у нее в альбоме и такие есть, какие у меня не сохранились. Ну вот, Тонька видит — незнакомая девушка, с чемоданчиком фибровым, ясное дело — приезжая и кого-то тут ищет. Тонька и спрашивает: «Вам кого?» Марина меня назвала, а Тонька, вот бессовестная, говорит: «Как не знать? Это мой жених, мы с детства с ним вместе...»

— Вот зараза!— вставил я сочувствующе.

— И не говори,— горячо подхватил Димка.— А сама-то рыжая, лицо плоское, в конопушках, ну, сам посуди, зачем она мне. А Марине это откуда знать? Она говорит: «Вот как. Ну, спасибо за откровенность. Не говорите ему про меня». И ушла. Села в поезд — и к подруге, у которой на свадьбе гуляла... А я в это самое время писал ей.— Он даже зубами скрипнул.— И Тонька мне ни слова... Я жду писем, а их нет и нет. Сам пишу, спрашиваю, что случилось, — в ответ ни звука. Я обижаюсь, злюсь, добиваюсь правды — молчит. Ну, тогда я разозлился и послал ей прямо-таки оскорбительное письмо. Видно, оно ее задело, и она ответила: мол, какое право я имею обвинять ее, когда сам дружил с девушкой, в женихах ходил и одновременно ее, Марину, уверял в своей любви!

Я доказал, что это грубая ложь, Марина поверила и прислала другое письмо, грустное. Она, оказывается, так упала духом, что, вернувшись, вышла замуж за парня, которого не любила, но который давно за ней ухаживал. Ей тогда все равно было, за кого, понимаешь?..

— У нее ребенок от мужа, мальчик. Жили они плохо, и через год он подался на Енисей, считай, разошлись. Вот такие дела. А прошлым летом я был в отпуске. Взял и поехал в Москву, чтобы посмотреть просто, где она живет. Был в этом самом Ново-Подрезкове, он меньше нашего города, сельский такой, дачный, с узенькими длинными тротуарами и высокими заборами. Я видел ее дом, он возле магазина, номер на нем новенький, четкий. Ну, постоял на противоположном тротуаре, подумал о ней, о том, что она делает в эту минуту и где она.

— И не зашел?

— Нет. Она тогда еще с мужем была. Вдруг бы я на порог, а он дома?—Димка помолчал, покомкал грязную ветошку в руках.— Нынче осенью поеду к ней, и мы наконец встретимся...

Ну и ну, думал я с прежним протестующим чувством, в котором смешались и зависть, и обида на собственную судьбу, — хоть кино снимай! Ну, за что ему такое везение? Я ничем не выдал своих чувств, спросил только, как он думает поступить. Ведь ребенок-то чужой...

— Она мне не чужая, — горячо возразил Димка.— Что ей дорого, дорого и мне. Буду ему вместо отца...

С Димкой мы стали видеться редко, и каждый раз я с осторожностью и настойчивостью завистника выспрашивал его про Марину: мол, как она там, что пишет? Димка отвечал: все нормально, отпуск проводит дома, потому что с мальцом если поедешь куда, то не отдохнешь, — ждет сентября...

А я все больше и пристрастней думал о ней. Однажды чуть сна не лишился. Мне вдруг пришло в голову тайком от Димки взять и съездить к ней. Отпроситься на два дня, придумав какую-нибудь вескую причину, и поехать: день туда, день обратно, поехать не для того, чтобы увидеть ее, хотя и для этого тоже. Нет, главное, чтобы она увидела меня, увидела и просто сопоставила с Димкой, просто поняла, что он еще мальчишка и слабак, а ей после всего пережитого, фактически матери-одиночке, необходим такой, как я, — надежный, крепкий, готовый и способный поддержать ее.

Было начало августа. Я пришел к Димке, чтобы осторожно выведать название улицы и номер дома Марины, и застал тетю Катю.

— А Дима где? — спросил я.

— А он уехал к Марине, сказал, что быстро не вернется, оформил отпуск.

— Уехал? — переспросил я.

— Да.

На душе у меня стало грустно, я помедлил, развернулся и ушел.

И я стал встречаться с Алькой. Она присохла ко мне, как смола к дереву. А чего кукситься, раз сама в руки идет?

В общем, все у меня нормально, но иногда я ловлю себя на том, что думаю об этой девушке. Мне тошно с Алькой, и всего меня переполняет предчувствие встречи с девушкой, похожей на Марину. И я понимаю: Алька — это временное, это пока, а та другая, которую я еще не встретил — навсегда.

Увидел фото девушки своего друга и захотел во что бы то ни стало ее завлечь