Мне 17 - и я влюбилась. Это очень логичное предложение. 

В этом возрасте я могла влюбиться в более-менее симпатичный фонарный столб. 

Кто Он - категорически не важно. Важно, что я писала стихи, ждала звонков, худела, мечтала и хотела.

17 - это чертовски много. Во мне уже живет иллюзия, что я понимаю больше взрослых. В частности, больше матери.

Мама так не думает. Сегодня она запретила мне идти с Ним на свидание. Заперла в кухне.

Я исступленно билась в дверь. Кричала. Истерила. Угрожала. Разбила чашку. Порезала руку. Испачкала полотенца в крови. И сейчас, уже третий час, тихо скулила под дверью.

Дело было не в сорванном свидании. 

Это я поняла сразу.

Я безвозвратно теряла лучшую подругу в лице мамы. Третий час она безжалостно рушила нашу хрупкую гармонию, которую я так ценила и которую я так долго ждала...

Зачем со мной так? Может, с какой-нибудь другой, эпатажной хулиганкой, одетой в протест, с проколотым пупком, вызывающе накрашеной, с липкими от геля, испорченными краской волосами, в рваных колготках, это сработает. 

Но не со мной.

Это насилие - неоправданная глупость с твоей стороны, мама. Его цель - уберечь? Научить? Помочь? Всё мимо. Осечка.

Я вижу другое. Вижу недоверие. Вижу властность. Нежелание понять.

А еще я вижу свою ошибку. Я доверилась тебе. Рассказала про Него. Потому что думала, что ты, мама, - моя лучшая подружка. Доверенное лицо. Самый близкий человек.

А ты, мама - оказывается - всего лишь навсего надзиратель над моей молодостью.

Господи, да я - образцовая заключенная. Я сама построила себе тюрьму из запретов, которые исправно исполняю. На радость маме. Я делаю даже больше чем надо, чтобы считаться хорошей дочерью.

Я такая исступленно правильная, что меня от себя тошнит. Кипенно идеальная. До зубного скрежета. Отличница. Помощница. Красавица. Любимица.

Вся комната увешана елейными похвальными грамотами в рамочках. Ты довольна, мама?

Там где есть мега власть обязательно возникает мини диктаторство. Нашим родителям мы всегда кажемся детьми.

Быть идеальным - патология. Быть идеальным в угоду кому-то - патология вдвойне. Я скоро пойму это. И перестану.

Но пока я просто хочу тебе понравиться. И хочу, чтобы ты пожалела, что так долго не забирала меня к себе. 

13 лет - это долго. Это 13 раз по 365 дней.

Я сижу на полу и смотрю в окно через пепельные шторы. Эти шторы на кухне всегда серые. Даже на второй день после стирки. Потому что мама много курит. Говорит, что курение ее успокаивает...

- Это твоё бунтарство... - мать злится, мечется за дверью.

Бунтарство??? Моё бунтарство??? Мое самое страшное бунтарство знаешь какое??? Слушай, мама, и ужасайся!!!

 Отдать тебе не всю до копейки зарплату, заработанную на соцопросах ("здравствуйте, какую марку сухариков к пиву Вы предпочитаете?") , а утаить немного, и в первом в Москве открывшемся на Тверской МакДональдсе, отстояв часовую очередь, купить себе...гамбургер.И сьесть его, прямо не отходя от кассы, с приправой из кетчупа и чувства вины, и успокоить себя обещанием заработать денег и обязательно привести сюда тебя.

 Бунтарство...

- Подумай сама: ну зачем ты нужна ему? Ты - соплюха! Он старше на 4 года! Ну чем, чем, ты, мелкая, можешь быть ему интересна? Только квартирой в Москве! Любовь, блин! Обрюхатить тебя и прописаться в столице - вот и весь план... Неужели ты не понимаешь?

А ты, мама, неужели не понимаешь, что нельзя своей дочери говорить такое? Что ты калечишь в ней зачатки уверенности в себе, намертво гипсуя ее самооценку к вопросу "за что тебя любить?"

Ты открываешь ящик Пандоры, мама, и оттуда, щурясь, лезут на свет мои надежно скрытые от твоих глаз, неочевидные с первого взгляда комплексы.

Я 13 лет была тебе не нужна, и не понимала почему. Но вот ты забрала меня к себе, вздумала разубедить. Тебе, мама, нужно потратить на это...ну, примерно, лет 13. Чтобы я повернулась к тебе и уточнила, недоверчиво: "Так ты и правда думаешь, что я достойна любви?"

 А ты уже сдалась. И говоришь, что единственное, что может во мне понравиттся - это прописка.  Эх, мама-мама...

- Я жизнь прожила, я лучше знаю! Влюбился он в тебя? Да не смеши!

Да не будет он звонить. Много чести. Подождет тебя 10 минут - и другую найдет... Ни ждать, ни телефон обрывать он не станет...

- На что спорим? - уточняю я у закрытой двери.

- Да на что угодно! На тысячу рублей! Даю тысячу, что он уже гуляет с другой...

- Хорошо. Спорим.

Тысяча рублей - это много. Это пол месяца моих соцопросов, сбитых в кровь ног, уставших глаз, ночных бдений с попыткой подготовиться к завтрашнему зачету...

Проходит еще час. Почти полночь. Можно меня выпускать - ночью я все равно уже никуда не сбегу - транспорт уже не ходит.

Мама открывает дверь, входит в кухню с независимым видом, жадно закуривает.

Я сижу, как сидела, на полу, съехав по дверце холодильника. В красивом платье, отглаженном для свидания, но босиком и с рукой, перебинтованной полотенцем.

Мать выкуривает сигарету, садится на стул рядом, гладит меня по голове, но я резко отклоняюсь, не принимаю ласку.

Мать обижается, отдергивает руку, надевает маску безразличия.

- Ну, и где он, твой ухажер с разбитым сердцем? Уже утешился, безутешный? Быстро же всё у вас меняется... - злорадно спрашивает мать.

Я никак не могу поймать её взгляд, она будто прячет глаза. Догадываюсь.

- Ты отключила телефон, да?..

Срываюсь с места, бегу в прихожую, и с силой втыкаю телефонный штекер в разъём.

Мать бежит за мной.

Мы обе тяжело дышим, испепеляюще смотрим друг на друга, обливая леденящим молчанием.

- Ну, и что изменилось? - не скрывая торжествующей улыбки спрашивает мать.

И тотчас телефон брызгает звонком.

Мать отталкивает меня, бросается к трубке, остервенело стучит ею по клавишам отбоя, и снова выдергивает шнур...

Я стою спиной, как и стояла. Не шевелюсь...

- Ромэо и Джульетта, блин! У тебя впереди еще четыре года института! А ты головой не думаешь, другое место обнаружила! Я жилы рву, всю жизнь на тебя положила! А она по чужим кроватям скакать вздумала! Кто будет растить, если в подоле принесешь? Кто, я тебя спрашиваю???

Про кого она говорит? Про себя? Про свои страхи? Эти хлесткие фразы-пощечины не имеют со мной ничего общего.

Ты думаешь, то, что я дома - означает твою победу, мама? Совсем нет. Это поражение. Вся твоя педагогическая спесь сегодня сыграла против тебя.

Я сегодня будто протрезвела от своей безусловной любви -благодарности. Я вдруг осознала, что ты - обычная женщина, мама, а не Господь Бог с заповедями на скрижалях. И ты можешь ошибаться и делать глупости. Вот как сегодня... 

Какое болезненное, но необходимое прозрение. Обычная...

Я умею тебя любить. Теперь буду учиться прощать.

Нет, ты не бойся. Твоя образцовая дочь в приступе пубертатного протеста не перестанет носить тебе пятерки в розовом дневничке, подрабатывать по вечерам и в девять вечера гладить себе кофточки на завтра... Нет.

Эту трещину не видно невооруженным глазом матери, ни черта не знающей собственную дочь. 

А знаешь почему? Потому что ТЫ НЕ РАСТИЛА МЕНЯ, МАМА! Не будила по утрам, не заставляла, сонную, надевать колготки, не бежала в сад, таща меня, отстающую, за ладошку, не лечила от гриппа и простуд, не целовала на ночь в разгоряченный лоб, не проверяла уроки, не готовила сюрпризов на дни рождения, не рассказывала сказок, не мазала разбитые коленки зеленкой...

Забрав меня спустя 13 лет, ты думала, что получила в пользование готовую ладную девицу, помощницу-отличницу, а я - бомба, мама. Замедленного действия...

Во мне, мама, столько комплексов и бессознательных обид, что полыхать всплесками огненного незаслуженного гнева в мой адрес очень опрометчиво с твоей стороны...

Ты думала, что ты просто заперла дверь сегодня? Но посмотри в свои ладони - ты выдернула чеку...

Ты проиграла, мама. Нет, не деньги. Ты потеряла... моё доверие. Ты разбила его вдрызг! 

Я больше никогда. Ни слова...

- Иди спать. ИДИ СПАТЬ, Я СКАЗАЛА!!!

- Ты проиграла, - говорю я севшим голосом. - Где моя тысяча?

Мать порывисто бросается в комнату, и, пока я иду на кухню за стаканом воды, успевает найти кошелек и догнать меня.

- Вот, подавись! Мне денег не жалко. Мне дочь жалко. И честь твою я буду беречь смолоду, раз у тебя самой только одно на уме! - мать переворачивает кошелек, трясет его с остервенением и из него на пол листопадом падают купюры разного достоинства.

Я молча наклоняюсь и выбираю среди купюр тысячу.

Демонстративно подхожу к окну,  беру оставленную матерью зажигалку и... поджигаю деньги.

После чего от полыхающего огонька я медленно прикуриваю взятую из разинутой пачки свою первую и единственную в жизни сигарету, а догорающую купюру помещаю в пепельницу...

Мать застыла и ошарашенно смотрит на меня, бесшумно шевеля ртом...

Я улыбаюсь ей и выдыхаю дым в форточку.

Ну да, и правда, успокаивает...

....

Этот рассказ - художественное произведение, а не дословный следственный протокол. Хоть и написан от первого лица, и в основе - много автобиографичного.

Это я сразу поясняю для тех комментаторов, кто так щедр на диагнозы, поставленные автору по его произведениям)

В любом случае, спасибо, что читаете.

Вдребезги разбитое доверие