Я люблю тебя, только замуж ты меня не зови,- огорошила Катюша Владимира

Проснулся Володька, скрипуче-сонным голосом спросил:

— Который час, баб?

— Рано еще, спи, — шепотом ответила старуха.— Всю ночь сидел — спи, пока спится.

— Проект заканчивал... Курсовая работа... Послезавтра сдавать.

Володька вытянул ноги, повернулся на правый бок и засопел.

Прошлое лето жил у нее Володька, но она его почти и не видела. Парень молодой, непоседливый — «шибко гулливый», ночами где-то шатался, а днем спал до полудня, потом собирался опять, возвращаясь под утро,— и так все лето пролетело. И хотя Володька утаивал, где гуляет и с кем, бабка Наталья все же доглядела сама...

Ладно бы девка справная, а то— Клавка Сергунова, тощей не нашел, к тому же учиться не хочет и мать у нее хворая... Опутает парнишку — какая уж там учеба. А он все же в институт ходит. А может, лучше будет, если поженятся? Старуха даже растерялась от этой мысли, потом про себя решила: внук, пожалуй, не останется, жить в деревне, а Клавка ни за что не поедет с ним, не бросит больную мать.

Володька совсем проснулся и теперь лежал, сладко потягиваясь. Все пока идет хорошо. Правда, Клава так не написала ему, но ведь договаривались: когда он приедет, она все-все к тому времени обдумает.

Дружили они с детства до той поры, пока Барышевы не переехали в Аргинск, и года два переписывались, а нынешним летом встретились, объяснились, обещая любить друг друга всю жизнь. Володька сделал ей предложение, Клава будто бы чего испугалась, промолчала и, прощаясь, грустно сказала, что ответ он получит, когда приедет в следующий раз. «Вот я и приехал... в самый дождь», — усмехнулся Володька, и сердце вдруг сжалось, непонятно отчего тоскливо заныло.

Ни в первый, ни во второй день Клавы не было дома. Володька оставил записку, чтобы ждала, и только сейчас возникло в нем ощущение тревоги: а вдруг?.. Он понял, что сам чего-то боится, сам оттягивает момент встречи. Может быть, беспокойство и страх услышать отказ? Но ведь Клава любит, любит же!..

— Ты вот лучше скажи: с Клавкой у тебя что?.. По-серьезному или так, баловство? — спросила бабка Наталья.

Володька вспыхнул и промолчал, смущенно опустив глаза... Ежели баловство — не губи девку, не позорь фамилию.

— А если серьезно, тогда что?

— Не знаю, Володенька, тебе решать, но я чего-то боюсь. Женишься, а семья возьми и не сложись. Всякое бывает.

— Почему? — Володька прошел к себе в комнату и оттуда громко переспросил: — Почему ты так говоришь, баб? Ты что, прозорливица? Или сорока на хвосте принесла?

— Я чувствую, — ответила бабка.

Володька включил электрическую бритву, ее жужжание напомнило бабке Наталье полет шмеля.

Володька вышел из комнаты в черном костюме, при галстуке, и бабка Наталья, увидев его таким красивым, ахнула: как похож на своего деда, а ее покойного мужа Прокопия в день их свадьбы!

— Ну, я пошел... Прогуляюсь, — сказал Володька, натягивая плащ,— а то дождь и дождь, на улице еще не был.

— Поел бы хоть! Молочка выпей. Чего натощак-то собрался?

— Успею, баб... Да я скоро приду! — отмахнулся Володька и, сунув ноги в резиновые сапоги, толкнул плечом дверь.

Володька заявился к обеду. Не заходя в дом, набрал из поленницы охапку дров и бросил в сенях, чтобы обсохли, затем помыл в бочке с водой забрызганные грязью сапоги, а уж после этого распахнул дверь.

— А ты где же это пропадал-то не емши? — проворчала бабка Наталья, оглядывая внука любопытствующим взглядом.— Промялся, поди, гулеван? Куда ходил-то, неугомонная твоя душа?

— Да так.. В Лебяжье ездил. С Санькой Шубиным на его «Запорожце».

— И что ты там выездил? Клавку, поди, искал, так не там ищешь. Она с матерью еще третьеводни в тайгу, на выпаса, отправилась, да из-за дождя, видать, по сию пору кукует.

— Никого я не искал, просто так ездил, — буркнул Володька и, раздевшись, подошел к рукомойнику.

Он и впрямь надеялся разыскать Клаву Сергунову в Лебяжьем — на это подбил его дружок детства Санька Шубин, который, кстати, и сам ничего не знал про девушку, но упрямо твердил, что она там, у кого-то гостит. А Клава, оказывается, не может вернуться из тайги... Володька только теперь догадался: Саньке, нужен был собеседник в дороге.

«Что делать? — в отчаянии спрашивал он себя, рассеянно брякая соском рукомойника, в котором кончилась вода. — Я должен, должен ее увидеть! Если не увижу — останусь еще на сутки, пусть опоздаю на лекции... Но я должен поговорить с ней. Мне это нужно, нужно, нужно... именно сегодня, в крайнем случае — завтра, я услышу от нее то, что хочу». Он был постоянен во всем и нетерпелив, нетерпеливость часто вредила ему, но Володька ничего с собою не мог поделать.

— Откуда знаешь про Клаву, баб? Сорока на хвосте принесла?— нарочито равнодушно спросил он за обедом.

Бабка Наталья лукаво улыбнулась:

— Думаешь, я старая, так ничего не вижу? Вчерась еще до Сергуновых бегала, все вызнала, да тебе не сказала.

— Я тебя просил об этом? Не просил. Вечно ты, баб, лезешь куда не надо.

— А что я такого сделала? Сходила и сходила... не бог весть какое преступление.

К вечеру Володька помчался к Сергуновым. Клавка с матерью только что вернулись из тайги, обе уставшие с дороги, и Клавка вспыхнула было радостью, увидев Володьку, но тут же потускнела, отвела глаза в сторону и сказала, что часа через полтора она к нему выйдет.

Шепотом добавила, что у матери был приступ, но сейчас уже лучше, она только уложит ее в постель, укутает, даст лекарство... И вот прошли эти полтора часа, но Клавы еще не было. Она появилась тихая, грустная, затянутая в шуршащую курточку и спортивные брюки, заправленные в резиновые сапожки. Во всей ее фигуре чувствовалась какая-то обреченность.

По узкой тропинке, вьющейся между кустов, они спустились к реке и медленно пошли берегом.

Они так же когда-то шли берегом, над головой висела яркая луна: Володька признался Клаве в любви, она счастливо смеялась, а потом зачерпнула пригоршню влажных от ночной росы голышей, стала сыпать ему на голову, грудь, плечи. Камешки скатывались, падали, дробно постукивая в ногах, а Клава все сыпала, сыпала, и Володька, обалдев от нежности и любви, не желал прервать это милое, веселое озорство. Когда же он в сильном волнении прикоснулся губами к ее прохладной щеке и замер, в ожидании замерла и Клава...

— Ты помнишь ту ночь, когда нам было хорошо вдвоем? — нарушил молчание Володька. .

— Да, помню, — ответила Клава чуть слышно, и, сцепив на груди тонкие пальцы, стала глядеть на темную воду, отливающую свинцовым блеском.

— Ты какая-то не такая сегодня. Что-нибудь случилось?

— Я устала.

Володька пытался развеселить ее, рассказал смешной случай из студенческой жизни, но Клава даже не улыбнулась, а только зябко повела плечами, печально вздохнула.

— А помнишь, ты хотела мне что-то сказать, когда, я приеду в другой раз? Вот я и приехал. Жду.

— Скажу, только потом... Чуть позже, ты не торопи меня.

— Позже так позже... — Володьке сразу взгрустнулось, голос его увял. —

— Скажи, Володя, а смог бы ты вернуться в деревню и жить здесь, в Ольховке? — спросила Клава.

— А зачем? Наоборот, я хочу тебя увезти в Аргинск,— ответил Володька.

— Я не поеду. Не могу, — сказала Клава.

— Я люблю тебя. Давай поженимся, а?

— Это судьба, — проговорила Клава с грустью в голосе.

— Не понимаю. Какая судьба? Что с тобой, Клава?

Клава резко повернулась к нему, во тьме блеснули большие, растревоженные болью глаза: Володьке показалось, что в них стояли слезы.

— Не осуждай меня, милый, — глухим, подраненным голосом произнесла Клава и, боясь, что не сможет сказать главное, в последний момент струсит, пожалеет Володьку, заторопилась, обрывая все концы, за которые нельзя было бы потом ухватиться: — Я, наверное, очень перед тобой виновата, Володя, в этом тяжело признаться, но пойми, иначе я не могу поступить. Я люблю тебя, только замуж ты меня не зови, не надо, пожалей меня, ради бога. Ну зачем я тебе такая — доярка деревенская, с восьмилеткой за плечами, с больной матерью на руках? А ты — грамотный, умный, инженером будешь, каждая девушка за честь сочтет с тобой познакомиться... Зачем я тебе?

— Что ты такое говоришь, Клава? Одумайся! — вскричал Володька, холодея, но Клава грубо прервала его:

— Это ты одумайся! — И заплакала горько, навзрыд, как плачут женщины, добровольно отказавшиеся от любимых.

Володька схватил Клаву за плечи, тряхнул. Клава перестала плакать, скривилась от боли, пытаясь высвободиться из цепких Володькиных рук, и с ненавистью прошептала:

— Пус-сти, мне же больно... Ну пусти же!

— Извини, я этого не хотел, так уж вышло, — сказал Володька, повернулся и зашагал прочь.

Еле поспевая, бежала следом за ним Клава и жалобно умоляла:

— Володя... Володенька, постой! Ну не беги же так! Выслушай же меня! Володя... Пожалуйста, выслушай. Не сердись... Я выхожу замуж... за Степана Брызгалова... Он местный, вместе работаем... Он любит меня, к нам жить переедет... Прости меня!..

— Мне все равно. Желаю счастья! — не оборачиваясь, крикнул Володька.

Вот и оборваны те последние нити, за которые все еще хваталась Клава. Теперь — все, конец, и нету пути назад...

Володька не спал всю ночь, мучился и страдал, а утром, едва заря высветила горизонт, встал с постели разбитый, с головной болью. Бабка Наталья тоже поднялась ни свет ни заря, бродила по горнице, чем-то брякала, что-то роняла и, протяжно вздыхая, разговаривала сама с собой. Душа ее, как барометр, чувствовала настроение внука и болела. Володька оделся, побрился, уложил в портфель вещи.

Часом позже, провожая внука до автобусной остановки, она просила писать ей как можно чаще и приезжать хотя бы раз в месяц, просила, чтобы и отец с матерью написали ей, не поленились, и блеклые в грусти глаза ее были полны слез.

Я люблю тебя, только замуж ты меня не зови,- огорошила Катюша Владимира