Захотелось Петру развлечься с молодухой городской

Петр Максимович Дойников, или проще — Максимыч, человек лет сорока, жилистый, с бурым от загара лицом решил, что с него довольно и пора домой возвращаться, где ждали его с шабашной деньгой жена, две дочери да мать-старушка. Деньга эта давно уж изжигала ему душу и кружила голову.

— Шабаш,— повторил Максимыч и отер рукавом лоб.— Всех денег не заработаешь...Домой пора...

Как водится, он дал прощальный ужин дружкам. На другой день, шаркая по дороге сбитыми сапогами, качая в руке обтрепанный чемодан, он побрел на автостанцию.

Время еще было и Донников пошел в столовую, которая вечером превращалась в ресторан. В углу, возле пальмы в кадке, сидел, улыбаясь, фиксатый парень. Дойников, помедлив в дверях, направился к нему, сел напротив, положил руки на стол. Парень подмигнул ему.

— Чего, папаша, один? От артели отбился?

— Отбился,— кивнул Максимыч, сам подивился слегка, как тот моментально угадал в нем плотника.

— Чего же так?

— С меня хватит.

— Верно,— кивнул парень,— всех денег не заработаешь.

Подошла официантка, сухо, монотонно перечислила, что есть в меню. Оба занялись заказыванием, и от Дойникова не ускользнуло, что парень ни в чем ему не уступает: значит, при деньгах тоже. Это ему понравилось.

Официантка первым делом принесла пиво и Максимыч осушил сразу полный стакан, отпыхнулся: «Хо-ро-шо», его после обеденной выпивки крепко жажда томила. А парень— будто заранее припас для этой встречи — извлек завернутую в газетку воблину, ловко ободрал ее, разделил пополам и одну протянул Максимычу.

— Угощайся, папаша.

— Вот спасибо,— обрадовался тот.

— Хорошо заработал? — без всякого интереса, просто так.

— Хватит с меня.

— Ну, и куда девать будешь?

— Да куда... Найдется завсегда куда. Привезу, жене отдам. Телочку купим. Обувку, пальто дочкам справим, у меня их две, одну надо в первый класс собирать. На черный день отложим... Всегда есть на что потратиться.

— И все?

— А чего еще-то?

— А на себя? — Это для семьи. А себе хоть праздник устрой. Ломить за троих, я заметил, вы горазды, а вот душу повеселить — жалеете.

— И праздник был. Вчера гуляли. Утром еле приволоклись...

Официантка добавила тарелки с подгоревшими бифштексами и картошкой. Лицо и вся круглая фигура ее выражали надменность и даже некую оскорбленность тем, что вот она, такая ядреная, молодая должна прислуживать кому-то. Максимыч недобро посмотрел на нее.

— Ишь какая,— сказал, когда та отошла к другому столу.

— Хороша? — оживился парень.

— В руках такой не держал. Королева.

— Тоже мне — королеву нашел,— усмехнулся парень, презрительно сморщив переносье.— Да на твои шабашные десяток их набежит.— Со знакомством, папаша. Меня Виктором кличут, а твои позывные как?

Максимыч чокнулся с парнем, назвал себя, осторожно заметил:

— Ну, ты насчет десяти-то того... загнул...

— Серьезно говорю,— возразил парень, но уверять и доказывать не стал — занялся основательно едой.

Дойников задумался глубоко и надолго. Вспомнил о доме своем на краю деревни, у ручья, о Лизавете — костлявой, ругливой жене, от которой всегда хлевом пахло: с девчоночьих лет в свинарках. Пятерку она ему выделит, это само собой, а остальные деньги припрячет в коробку, будет ласкова с ним дня два-три, а там опять: «Отстань, устала я. Тебе только бы лапаться. И чего хорошего? По мне — так и год не надо...»

Для нее не было в этом той особой радости, о которой песни поют и в народе говорят, а раз так, то и Максимычу это было даже унизительно как-то. Он недоумевал: неужто и у других то же самое, и почему тогда люди из-за этой любви чуть не с ума сходят? Или у тех, кто с ума сходит, другая она — сладкая? А вдруг и в самом деле есть она, такая вот, и только он ее не знает.

— Так хочется королеву-то? — спросил Виктор, перехватывая его взгляд на официантку. Небрежно спросил, с ленцой.

— Для любопытства разве,— в тон ему ответил Максимыч.

— А то я найду.

— Она на меня и не глянет.

— Ну, это ты зря. Как еще глянет. Деньги — они все могут, только надо уметь жить на них. По мне, они для того, чтобы удовольствие себе делать, а если не это, то на хрен они тогда нужны?

— И много надо?

— Денег-то? Ерунда, пустяк. Угостишь как следует...

Максимыч выпил с кряком. Конечно, не будь семьи, он бы пожил так, что не пожить, если хозяин самому себе, но вот ведь семья. Разве тайком от нее наградить себя радостью? Ведь есть у него право на это, ведь себя не жалел, не то что других!..

Виктор смотрел на плотника и, казалось, видел всякую его мысль.

— Зарабатывать вы умеете,— сказал он. — Не умеете тратить.

— Школы такой не кончал.

— Дело не хитрое... Есть у меня тут знакомые. Хочешь вечер весело провести — пойдем, а не хочешь — прощай, мне пора.— Он повернулся к официантке, маячившей в другом конце залы.— Получите с меня.

— А как не глянусь я ей? — усомнился Максимыч, сам лихорадочно прикидывая, чем он рискует.

— Ты с деньгами. Это сила: обезьяна — и та глянется.

Дойников насупился — обидела такая прямота, но и успокоила: без уловок человек. Да и чем он рискует?

Официантка протянула Виктору сдачу. Тот небрежно махнул рукой. А ему причиталась еще целая трешница.

— И с меня возьми,— заторопился Дойников. Деньги, зашитые с изнанки брюк, искушали жуткой властью своей.

— А не обманешь? — спросил он, выходя за Виктором на улицу.— Я потрачусь, а все для пшику.— Тот обернулся, презрительно скривил губы. — Чистая хоть баба-то? Тут, говорят, всякие есть...— Он испугался, что Виктор совсем обидится и уйдет, и поспешно добавил: — Я ведь не против, я так, чтобы все путем было...

— Не дрейфь, папаша, — подбодрил парень и повел его в ближайший магазин. Там, в толчее и сутолоке, уже у самой кассы Максимыч достал свои «карманные». Парень стоял рядом, зыркал кругом, щурился. Вдруг сказал громко, тыкая пальцем:

— Руки-то дрожат!.. Жалко, а? Жалко — так и скажи, кто неволит?

Руки и верно дрожали. Машинка, резко звякнув, уже выбивала всю сумму. Он положил деньги на блюдце, возразил не очень уверенно:

— И нисколько не жалко, выдумал тоже...

Сам озлобленно подумал: «Еще бы не жалко. Семья три бы дня на это жила, а то и все четыре...»

Наполнив сетку, купленную в магазине, пакетами, консервными банками и бутылками, они вновь оказались в прохладной, позванивающей тихонько темноте. Виктор пошел впереди, беззаботно насвистывая, заложив руки в карманы расстегнутого пиджака. Он, хоть и назвался командировочным, шагал уверенно, споро.

Максимыча беспокоило: времени оставалось мало. «Ладно, утром уеду, кто меня учтет?» — подумал он и, спотыкаясь то и дело, попробовал примечать, где и в какую сторону сворачивает парень, но скоро сбился, запутался.

«Ничего,— и тут успокоил себя Максимыч.— Развиднеется — разберусь».

Нагруженный сеткой, в тяжелых своих сапогах он едва поспевал за парнем и немного робел. Но отступать было некуда, да и поздно. Виктор уже толкнул задребезжавшую шаткую калитку, прошел узкий дворик, черный под низко свисающими ветвями, и легко взошел на крыльцо, постучал. Максимыч с разбегу остановился, беспомощно обернулся назад, забормотал, глядя на свои сапоги:

— Вот чего я забыл. Ботинки купить забыл... В сапогах-то, чай, нехорошо...

Парень, еще раз крепко постучав, хлопнул плотника по плечу.

— Ничего, папаша, сойдет. Там на ноги не смотрят...

За дверью включили свет, звякнул засов, им открыли, и Дойников увидел молодую худощавую женщину в цветастом халате. Виктор забалагурил, ловко проскользнул в прихожую и нового знакомца потянул за собой. Он провел гостя в переднюю, усадил на диван: «Сиди тут, кури, если хочешь, я сейчас», взял у него сетку с покупками, вместе с хозяйкой удалился в кухню и вполголоса заворковал там, а она тоже вполголоса, но сердито перебивала его:

— Кто это?.. Ты чего задумал?.. Я в это встревать не хочу,— доносились до гостя ее слова, произнесенные более громко. — Лучше бы ты эту глиняную душу не приводил... Пусть проваливает...

Максимыч поежился, расстегнул воротник. Это ведь о нем так. Ну, да все равно. Сейчас он посидит еще и пойдет на речной вокзал. Виктор, чай, покажет дорогу... Только зря потратился... А он заберет все с собой...

Виктор продолжал настойчиво ворковать, и голос молодой женщины все реже перебивал его. Наконец парень, потирая руки, вошел в комнату.

— Не скучаем тут?

— Нет покуда...

— Да ты не кисни, сейчас все будет на мази,— он оглянулся на дверь кухни, там звенела посуда и резко хлопали дверцы шкафов. — А это моя зазноба. У нас с ней того — отношения...

— Вот-вот, как у меня с Лизкой,— охотно подхватил Максимыч.— Слова доброго не выпросишь, все только сердится,— он вздохнул.

Хлопнула дверь. — Ага, моя за королевой пошла. Сейчас приведет. Ты только не робей, папаша. Баба смирная, моя ей все объяснит. Поднакачайся для храбрости и валяй, я-то со своей в другое место уйду, или вы туда. Там никто не помешает, разве что мышь...

Виктор тоже начал проявлять нетерпение. Наконец раздались шаги под стеной дома, потом в коридоре, прихожей, в комнате. «Королева» оказалась невысокой, кругленькой, с полными, но аккуратными ножками. Назвалась Юлей и послушно села рядом с Максимычем, вся зашуршав прохладным с улицы платьем из блестящей, пестрой ткани.

Потом Виктор зачем-то зажег свечку, поставил ее в центр стола и выключил освещение. Максимыч и Юля оказались в тени, и белая, зернистая брошка-цветок на груди женщины затлела бледным огоньком. Максимыч все смотрел на нее, потом поднес руку к мягкой груди «королевы» и потрогал брошку своими грубыми пальцами.

— Вишь ты, что придумали,— пробормотал он восхищенно и вспомнил о дочках, о жене: вот бы им такие.— Где продают?

— В магазинах,— ответила Юля, вздохнув.— А вы что — все не женаты? — спросила она, как-то особенно спросила, сочувствующе.

— Женат,— ответил Максимыч.— У меня две дочки уже.

— Вот как,— промолвила она и отвернулась.

— Женат не женат,— одернул ее Виктор.— Тебе-то не все равно? Потанцуй лучше с ним.

— Разве он умеет?

— А ты поучи...

Виктор завел патефон, крутил пластинки и танцевал с худой. Неволил и Максимыча, но тот не решался. Виктор и худая ушли на кухню. Отсутствовали они недолго, но именно в эту минуту Максимыч, повернув голову, встретил пристальный, странный взгляд Юли.

— Чего ты? — спросил он шепотом.

— Так,— тоже тихо отозвалась она.— Про дочек твоих задумалась. Все у тебя есть, а еще чего-то надо. Ехал бы лучше к ним.

— Я и поеду.

— Поедешь-поедешь,— эхом отозвалась она.— Дурные вы все — мужики. Туда вам и дорога...

Максимыч не помнит, с какой рюмки его зашибло. Все вдруг стало зыбким, голова налилась свинцом, лица женщин и Виктора заволакивались дымом, отдалялись, а то и начисто пропадали.

Когда он очнулся, мохнатая рыжая собака с репьями в свалявшейся на груди шерсти стояла над Донниковым и скалилась. Он, ничего не соображая, тупо смотрел на нее. Еле управляя непослушным, словно деревянным телом, заерзал по земле. Собака рявкнула, подвинулась еще ближе. Он вскрикнул и, собрав все свои силы, вскочил. Животное от неожиданности отпрыгнуло назад, а он, волоча простыню, повисшую на плечах, выкарабкался из канавы.

Максимыч силился припомнить, почему он здесь, на этом замусоренном обрывистом берегу, возле глухого забора, за которым виднелись низкие строения.

Разгоралось утро. Максимыч, потирал то затылок, то лоб. Он отбросил простыню и с недоумением посмотрел на нее. Что за чертовщина? Машинально повел руками по брюкам, смахивая с них пыль и травинки, и — ткнулся ничком, зарычал, покатился по земле. Шабашных денег как не бывало, и — что еще страшней — он теперь знал, что его ободрали как липку, выдоили, как корову.

— Обчистили... Обокрали...

Как неприкаянный, скитался он по берегу, и, чем ясней осознавал потерю свою, тем безнадежней делалось у него на душе. Не такие это люди, чтобы с удачей своей затаиться здесь. И что за бес в него вселился, что за слепота нашла, как он, взрослый, бывалый человек, на отчаянность такую решился?..

Поздно вечером, в один день обросший ржавой щетиной, исхудалый, черный, в измятом и грязном штапельном костюме, разыскал он товарищей своих возле нового, только начатого сруба.

Те обрадовались: «Не уехал еще? По нас соскучился?», но, заглянув в лицо его, растерянно замолчали.

Максимыч уронил чемодан в угол времянки, в которой поселились теперь плотникии все рассказал.

Максимыч, присев на бревно, ссутулился, поднес большие квадратные ладони к лицу и заплакал.

Дойников, опять взялся за топор, ожесточенно зарабатывал необходимую сумму. Приезжал он и на следующий год и сам уже был за старшего.

Захотелось Петру развлечься с молодухой городской