Так хотелось маленькому Боре маму вылечить

Так хотелось маленькому Боре маму вылечить

Давно уже облюбовал я эту деревеньку, приезжаю сюда каждый год, снимаю у стариков комнатенку «с харчами».

Я подходил к вершине оврага, за кустами и деревьями послышались быстрые, легонькие шажки и слабое детское всхлипывание.

Вскоре показался мальчик лет шести или семи — он трусил по мягкой прошлогодней листве, пока не заметил меня. Тут он остановился: всхлипы прекратились, на меня уставились испуганные и настороженные глаза.

Я ждал, что вслед за мальчиком появится кто-нибудь из взрослых; не мог же он, такой маленький один гулять тут, в вечернем лесу. Но прошла минута, за ней — другая, однако никто не появился.

— Ну, подходи, не бойся,— стараясь ободрить малыша улыбкой, сказал я.

Мальчик сделал несколько неуверенных шажков и опять остановился, начиная всхлипывать.

— Э, так не годится.— Я сам подошел к нему.— Ты чей? Откуда?

— Я... я...— сквозь всхлипы еле выговорил он,— я з-заблудился.

Вот те раз! Выходит, он и впрямь один тут разгуливает.

— Заблудился? Не беда. Сейчас найдем дорогу.

— Откуда ты?

Он оглянулся, пытаясь, видимо, определить, где, в какой стороне его дом. Повернулся туда и сюда и ответил потерянно:

— Н-не знаю...

— А как называется твоя деревня?

Оказалось, мальчик и это в растерянности забыл.

— Мол... Молохово! — вдруг вспомнил малыш.

«Ох ты!» — чуть не вскрикнул я. Село Большое Молохово, где размещались почтовое отделение и центральная усадьба местного совхоза, было там, за лесом, километрах в пяти отсюда. Мальчик шел совсем в обратную сторону.

Шел он, как видно, уже не первый час, устал, проголодался. И тут я заметил, что в правой, озябшей и перепачканной ручонке он держит какой-то цветок.

— Кто же тебя отпустил одного?

— Никто. Я сам,— виновато прогудел он в нос.

— Ладно, сейчас пойдем. А пока давай знакомиться.

Мальчик с готовностью протянул мне свою левую, тоже испачканную и озябшую, но свободную ручонку:

— Борис Иванович Коваленко.

— Ого! Выходит, мы с тобой тезки.

Он непонимающе уставился на меня, изогнув «домиком» реденькие белесые бровки. — Тески это кто? Которые тес пилят?

— Нет, брат. Тезки — это когда одинаково зовут.

— A! — обрадовался понятливый малыш.— Вы тоже Иванович?

— Н-не совсем. А вот имя у меня такое же, как и у тебя,— Борис. Борис Николаевич.

Мальчик переложил цветок из правой руки в левую, а правую подал мне:

— Пойдем.

Мальчик зябко подобрался, как воробушек, и, держась за мою руку мелко семенил, стараясь идти со мной рядом. С цветком, хотя тот давно уже засох и почернел, он никак не хотел расставаться, крепко сжимал его в озябшем кулачке, и длинный ворсистый корень, похожий на крысиный хвост, тащился по земле.

— Что это за цветок у тебя?

— Это не цветок,— семеня и запинаясь, ответил мой тезка,— Это шеньжень.

— Что, что?

— Шень-жень,— удивляясь моей непонятливости, по складам повторил он.— Корень такой. Лекарство. От него все болезни лечатся.

— Ах, женьшень! Вот оно что.

Несколько минут мы шли молча. Вскоре мы выбрались из кустов.

— А для кого оно, это лекарство?

— Шеньжень? — Мальчик упорно переставлял слоги в этом малознакомом ему, нерусском слове.

— Да.

— Для мамы,— тихонько сказал он.

Он поднял корень на уровень глаз, полюбовался им и как бы походя, чтоб лишний раз удостовериться, спросил:

— Правда же, дядя, это шеньжень?

Крысиный хвостик даже отдаленно не напоминал знаменитый «корень жизни». Да и откуда ему было тут взяться, этому корню, в наших среднерусских перелесках. Но разве я мог сказать Боре правду? Я только спросил:

— А она чем больна, твоя мама?

— Не знаю,— подумав, покачал головой мальчик.— Коло... колго... Нет, не знаю. Доктор говорит, очень серьезная болезнь. В городе, говорит, лечить надо. Аж год. Это много?

— Много.

Мы вышли на большак.

— Откуда же ты знаешь про женьшень?

— А мне Толик Вострилов рассказывал. Его брат в школе учится, им учительница объясняла. Светленькие такие цветочки... Дядя, а правда же, шеньжень, все вылечит? Правда? Возможно,— чтоб не лгать и в то же время не огорчать, не разочаровывать мальчишку, уклонился я от прямого ответа.

— Правда! — с полной убежденностью ответил он самому себе.

Мальчишка рассказывал про какую-то тетю Груню, которая, когда мама болеет, оберегает мальчика от нее, потому что «мамка тогда дерется»... Так незаметно, за разговорами мы миновали лесок, тянувшийся вдоль большака, свернули вправо и внизу за поворотом увидели село, раскинувшееся по левому берегу тихой, слегка уже обмелевшей Молоховки.

— Вон почта. Видишь, под самой горкой? А вон школа...

— Где? — сразу заинтересовался малыш.

— А во-он, где деревья. Под красной крышей.

Школу мальчик узнал, и это успокоило меня; значит, идем все-таки правильно.

— В школе-то учишься?

— Не-а,— мотнул головой, малыш.— Еще осенью только пойду. Мне мамка портфель купит и карандаши. Цветные,— помолчав, прибавил он не очень уверенно.

Тут Боря окончательно уверился, что он в родном селе, выдернул свою руку из моей и чуть не бегом устремился в пустой и узкий переулок, поднимавшийся почти от самой речки. Я едва поспевал следом за ним.

— Вон мой дом! — закричал мальчик.— Вон, за деревом.

За усохшим, с обломанной верхушкой тополем виднелся домик в три окна, с сенями. Мальчик уже забыл про меня, на радостях припустил бегом, крепко прижимая к груди драгоценное «лекарство», и лишь возле крыльца остановился:

— Дядя!

Я собирался уже повернуть обратно, полагая, что дело свое сделал, этот окрик задержал меня. Тем более что на крыльцо вышла женщина, толстая, тепло одетая, лет сорока.

— Ага, нашелся! — злорадно-мстительно, как мне показалось, выкрикнула она.— А ну, марш в избу, сейчас мамка тебе задаст.

— Дядя! — снова, теперь уже громче и с мольбой в голосе, позвал меня мальчик.

Я вспомнил все, что он рассказывал мне про свою мамку, и поспешил на выручку:

— Не надо, не наказывайте его. Он ничего плохого не сделал.

Женщина в удивлении посмотрела на меня.

— Это вы его привели? Надо же! С утра голодный. Зовем-зовем, ищем-ищем... А ну, в избу! — подтолкнула она мальчика.— Заходите,— позвала и меня.

Когда я вслед за нею вошел в сени, мальчик был уже в избе.

— Мам! — слышался оттуда его голос.— Мамка, проснись, я тебе лекарство принес.

Хриплый, полусонный голос что-то ответил, я не разобрал. Только понял, что Борина мать — не эта вот полная женщина, как мне вначале подумалось.

— Заходите, заходите,— приглашала она меня.— Где ж вы его нашли? Не нашкодил где-нибудь, случаем?

Говорила она ласково и вид имела приветливый.

— Не беспокойтесь, он молодец,— заверил я, входя следом за ней в прихожую.

— Садитесь.— Женщина выдвинула мне табуретку, сама села на лавку возле простого, прикрытого старой клеенкой стола.

Я коротко рассказал ей, где и как нашел мальчишку. Женщина всплеснула испуганно руками:

— А боже ж мой! Мы тут его ищем, думали, у соседей где. А он вон куда ушагал. Надо же! Запущенная, неопрятная прихожая, служившая одновременно и кухней, с большой облупившейся русской печью в углу, говорила о неблагополучии в доме, об отсутствии в нем хозяйки. Занавешенная линялым ситчиком дверь вела в горницу.

— Мам,— все не утихал там Борин голос.— Да проснись же, мамка! Я лекарство принес. Гляди!

— Ох, отвяжись, ради бога. Груня! — позвали из-за занавески.

Женщина встала.

— Я сейчас,— кивнула она мне, однако не сдвинулась с места.

— Я лекарство принес,— тихо и обессиленно плакал мальчик.— Возьми, ты сразу вылечишься.

Но в ответ уже слышалось хриплое сонное дыхание.

Груня постояла с минуту и села.

— Женьшень, вы сказали. Это что ж оно такое?

Я объяснил ей, что такое женьшень.

— Ты гляди!— удивленно и радостно воскликнула она.— Это ж золото, а не мальчик. Лечить надумал мамку...

— Лечи ее, если она без просыпу... И день и ночь, и день и ночь.

Оглядываясь на занавеску, стала рассказывать:

— Пригульный он у нее. Сама-то она приезжая. Сманил один, да и бросил тут с дитем. До апреля в пошивочной мастерской работала. И мастерица хорошая, и так женщина, когда трезвая... А как стала по целым дням да по неделям, то и рассчитали.

Груня помолчала и заговорила снова:

— Мальчишечку жалко. Такой ласковый, сообразительный. Поглядываем за ним по-соседски. Сколько раз говорила: «Татьяна, опомнись, о сыне подумай. У тебя такой сын!..» Так она разве думает? Мужики тут у нее, гулянки без конца. А мальчишечка уже большой, все понимает. Сказала на днях своему: давай, говорю, заберем Борю, усыновим, раз Татьяна на него рукой махнула.

— И что же?

— Мой-то не возражает, хотя своих четверо. Только Боря... Разве ж он пойдет от матери? И ругает она его, и покормить иной раз забывает, а он... прямо не надышится на нее, окаянную.

Мне надо было уходить. На прощание я посоветовал Груне хорошенько все обдумать и действовать решительнее: не житье тут Боре.

— Не житье, не житье,— согласилась она и тоже встала.

Мне захотелось проститься с Борей. Груня отодвинула занавеску. К сожалению, мальчик уже спал. Поперек не прибранной кровати, закинув руки за голову, лежала празднично одетая молодая женщина с полураскрытыми яркими губами. А рядом, прижавшись к ней и обхватив ее шею ручонкой, спал Боря. Черный, засохший цветок лежал на подушке.

— Заснул. Надо же! — огорчилась Груня.— И не поужинал. Мы простились, и я вышел.

На дворе было уже темно. Теперь уже ничего нельзя было разглядеть, однако, когда я всматривался, перед глазами неизменно вставало бледное и смышленое детское личико, а в ушах звенел, звенел неугомонный, полный радостной надежды голос...

Так хотелось маленькому Боре маму вылечить