Закрыть ☒

Зачем я Ивану с малым ребенком на руках,- думала Оксана

Зачем я Ивану с малым ребенком на руках,- думала Оксана

В то утро Оксана полола огород. Она полола и прислушивалась, поглядывала из-под руки — не идет ли тот, для кого повязана нарядная косынка и наглажена юбка, для кого не жалко пачкать в земле новые босоножки.

Тот, кого она ждала, подходил к заборчику и, как всегда, просил попить. Оксана, стараясь быть спокойной и сдерживая себя, чтобы не помчаться вприпрыжку через грядки, шла к веранде, где под белоснежной накрахмаленной салфеткой стояло полнехонькое ведро. Зачерпнув кружкой воду, несла ее, стараясь не расплескать. Смотрела, как он пьет — не торопясь и поглядывая на нее серыми глазами из-под выгоревших бровей. Затем он неспешно доставал платок, вытирал пшеничные усы, степенно благодарил и шел дальше, в гараж. А для Оксаны на этом кончался день. Она, правда, тоже спешила к себе в контору, где принималась считать, писать и снова считать (у колхозного бухгалтера работы невпроворот), но жила уже ожиданием нового дня, надеясь на новую встречу с Иваном Горюновым.

Слышала, как судачат соседки:

— Хорошая девка Оксана, только доля ее обошла.

Это было похоже на правду. Давно уж ее подруги-одногодки имели свои семьи, водили детишек в садик, а кто и в школу. А взять Фросю-продавщицу, так та уже и овдоветь успела, да, по всему видать, снова не засидится. Не зря бабоньки от нее подальше своих мужей держат: как пройдет Фрося по селу, вильнет крутыми бедрами, так мужики сразу прически начинают поправлять, а завклубом, за неимением прически, галстук все одергивает.

Да-а, не красавица, конечно, думала иногда Оксана, разглядывая себя в зеркале и критически прищуривая глаза. Брови хоть и черны, но прямы и коротковаты. Она оттягивала пальцами кончики бровей к вискам. Вот если бы выгнуть их дугой, тогда бы другое дело. Волосы?.. Если и есть что красивого, так волосы. Густые, блестящие, хорошо промытые дождевой водой с мятой.

Оксана все ждала чего-то, все надеялась. Замкнулась Оксана, стала жить уединенно. Придя с работы, включала телевизор, отдохнув, хлопотала по хозяйству: весной и летом в огороде и круглый год с курами да коровой Былинкой.

— Много ли тебе молока надо,— говорили соседки,— продала бы ты корову...

Им и невдомек, что Былинка стала для нее вроде членом семьи: с кем же поговоришь, придя с работы?

Только в выходные дни, чинно беседуя с соседкой Полиной Егоровной, сиживали на скамейке перед хатой, а иногда ходили в кино.

Полина Егоровна наотрез отказалась переезжать к дочке в город, хотя и скучала по внукам — письма от них были единственной ее отрадой. Оксане письма приходили от брата. Первые два года, как уехал Василий на Чукотку, писал часто. Потом письма стали приходить редко — брат женился. «Если встретишь, Оксанка, где-нибудь существо, на солнышко похожее, рыжее да конопатое, знай — это моя жена»,— выводил он торопливо на тетрадном листочке. Оксана чувствовала, что это «рыжее да конопатое» для него теперь самое дорогое существо на свете. И вздыхала, и улыбалась, и острее ощущала свое одиночество.

Она окончила прополку (пора было идти на работу), но тут прибежала почтальон Тося. Протягивая телеграмму, она смотрела так испуганно, что у Оксаны похолодело внутри.

«Умерла Лида»,— прочитала Оксана. Какая Лида? Она вопросительно взглянула на Тосю — не перепутала ли адрес непоседа. Но тут ее осенило: Лида! Так ведь это жена брата, его солнышко конопатое.

— Господи, как же это? Да что же с ней случилось-то? — запричитала Оксана над телеграммой.

Прошло несколько дней — пришел перевод от брата. Такой крупной суммы Оксана никогда не имела. А тут на тебе — хочешь цветной телевизор покупай, хочешь шубу дорогую, как у жены агронома.

— Да что ты, Оксанушка,— покачала головой Егоровна.— Это он тебе на дорогу прислал. Ехать надо, милая.



— Ехать?!— У Оксаны сразу и слов не нашлось, чтобы возразить.— Ехать-то зачем?— удивилась она.

Утешить брата и в письме можно, она так и сделала, сразу же написала: не убивайся, мол, горю все равно не поможешь... Да и не близкий свет та Чукотка! А хату на кого бросишь, а корову? Как же ехать ей? Оксану прорвало: обида на брата, на свою судьбу зазвучала в ее голосе:

— Хоть бы обо мне подумал! Не-е-ет, сам мотается по белу свету, хочет, чтобы и я моталась, как бесприютная. Ну как я брошу все, как, Егоровна?

— И то правда, девонька. Всю молодость свою ты Ваське отдала, пока без отца-матери растила его.

Приметила старая, что приглядывается к Оксане заезжий шофер, Иван Горюнов, серьезно приглядывается, с раздумьем. И непьющий, и работящий, а без семьи. Говорили, будто сбежала у того шофера жена с молодым. А мужик без жены, что гусь без воды. Он от стыда, а может, от тоски и подался, видать, из города, к их колхозу прибился. Шофера — они везде нужны. Собиралась было Егоровна сосватать Оксану за шофера, ан нет, видно, не судьба.

— Надо ехать, Оксанушка,— сказала она.— Жизнь дана человеку на добрые дела.

Чукотка встретила Оксану пронзительным ветром и поразила голыми, каменистыми сопками — она сроду сопок не видывала. А вокруг — ни деревца, ни кустика, только мох седой да камни.

Она еле узнала брата в худом бородатом человеке, одетом в брезентовую штормовку. Какое-то отчуждение было в его глазах, застывшее горе. Не оттаяла душа у Василия даже при встрече с сестрой. Лишь когда припал он к ней, обхватив руками, и всхлипнул по-детски, почувствовала Оксана, что это он, ее Василек. Ей стало нестерпимо жаль брата. Разве не больно слышать, как рыдает на твоем плече взрослый самостоятельный мужчина?!

— Ну что ж, сестренка,— оторвался от нее Василий,— поедем, с племянницей познакомлю,— и вытер лицо ладонью.

Сначала и не дошли до нее эти слова: занятая своим, не уловила их смысла, машинально пошла с братом к вездеходу, ожидавшему их поодаль. Усаживаясь на сиденье, продолжала думать о своем. Вот и все, повидалась с Васей, не оставила его в беде, через день-два можно и в дорогу. Оксана с чувством исполненного долга подтянула концы головного платка.

Вездеход тряхнуло. Поедем, с племянницей познакомлю... Кто это сказал? Или ей померещилось? Нет-нет, это Вася сказал: «С племянницей...» С какой племянницей? Она вопросительно взглянула на брата. И тот стал рассказывать, торопясь и сбиваясь от волнения. Оказывается, ребеночек здоровый и невредимый родился, а она... Хрупкая, видать, была, солнышко рыженькое, бедолажка ты моя. Оксана вздохнула:

— Василий, а куда ж мы едем? Девочка твоя где?

— Чукчанка одна тут, в селении, грудью кормит. Свой пацан у нее, ну и нашу заодно...

— Господи! — ахнула сестра, сама не зная почему.

И снова горькие мысли оплели, опутали ее, заставили вздыхать тяжело и безнадежно. Она уже знала, что возьмет малышку к себе, что перевернется вверх тормашками вся ее жизнь. И никогда уж ей, Оксане, не видеть рядом с собою любимого человека. А то сближение, на которое так медленно шли они с Иваном, оборвется. Зачем она ему с малым ребенком на руках? Одиноких женщин много, найдет себе. Эта вон, продавщица Фроська, так и зыркает на Ивана своими озорными, нахальными глазищами... Оксана почувствовала себя настолько сиротливо, что защемило сердце.

Они вошли в один из деревянных домов. В доме было тепло. Первое, что бросилось в глаза Оксане,— двое малышей на полу, сплошь застеленном пушистым оленьим мехом. Возле них сидела молодая круглолицая женщина, смуглая и узкоглазая. Она что-то шила из разноцветных лоскутков кожи.

Василий поздоровался.— Это сестра моя — Оксана Тимофеевна... Приехала вот...

Женщина поспешно отложила шитье и взяла на руки одного из детей. Оксана сразу догадалась, что это ее племянница. Второй ребенок был смуглый, черноглазый. А тот, которого она прижимала к себе,— беленький, с рыжим пушком на макушке.

Из боковой комнаты вышел молодой мужчина с темно-коричневым обветренным лицом и живыми глазами-щелочками — муж ее.

— О, Вася! — он приветливо улыбнулся.— Ты пришел! Садись, дорогой гость — и придвинул гостям табуретки.

Оксана не села. Она подошла и несмело протянула руки к племяннице. Однако женщина еще крепче прижала девочку к груди и, обращаясь к мужу, быстро-быстро заговорила по-своему. «Чего это она?— удивилась Оксана, неприязненно глянув на молодую женщину.— Отдавать, что ли, не хочет? Так ведь не ее дитя, а наше, Васина дочка, моя племянница...»

Брат вынимал из своего рюкзака банки сгущенного молока и ставил их пирамидкой перед собою.

Заплакал их сын, и тут же, как по команде, послышался второй голосок. Малыши ревели звонко и требовательно.

— Корми, мама, деток,— сказал муж и подал жене сына.

«Мама...»,— подумала Оксана, и ей стало как-то обидно, что ее племянницу называют своим ребенком эти люди, а они с Василием вроде бы и ни при чем. В душе Оксана понимала, что не права и, чтобы скрыть смущение, засуетилась, помогая женщине приложить детей к груди. Те успокоились, засопели, зачмокали. Мужчины отвернулись, заговорили о своих, мужских делах.

Оксана не спускала глаз с сосущих малышей, и в душе ее мягко и тепло разливалась нежность к этим крошечным человечкам. А ее племянница в это время пухленькой ручкой властно придерживала смуглую грудь чукчанки.

Кончилось короткое чукотское лето. Оксана все еще жила на далеком от ее милой Калиновки Чукотском полуострове.

Оксана кормила вкусными обедами полярников, Васиных товарищей, стирала и убирала у них, а те, бесконечно благодарные ей, просили:

— Оставайтесь с нами, Тимофеевна, на что вам та Калиновка. Вы ж теперь полярница.

Но мыслями Оксана по-прежнему была в родном селе и с нетерпением ждала отъезда. Уже и телеграмму отправила Егоровне, чтобы не продавала Былинку.

Часто в минуты бессонницы грезился Оксане Иван. Может, на другую смотрит Иван... Не спится Оксане, рвется ее сердце домой, в Калиновку.

И вот, наконец, как только повеял теплый весенний ветер, пригрело скупое полярное солнышко и стал понемногу оседать снег, собралась Оксана в обратный путь. У той женщины как раз пропало молоко.

Спешили к самолету. Оксана, крепко прижимала к груди тепло укутанную спящую девочку.

В один из теплых дней августа, когда заметно увяло лето и укоротились просторные дни, я записывала детей в первый класс.

Девочка, которую привели женщина средних лет и мужчина с выгоревшими бровями и усами, вела себя как все будущие первоклассники. Она немного читала, умела считать и так же тревожно смотрела на меня, пока я не сказала:

— Поздравляю, теперь ты школьница!

Это была дочь Оксаны и Ивана, которую они удочерили.

Зачем я Ивану с малым ребенком на руках,- думала Оксана